Ко Дню филолога в России «Тульская пресса» пообщалась с Дмитрием Анатольевичем Романовым – профессором кафедры русского языка и литературы ТГПУ имени Л.Н. Толстого, доктором филологических наук. Эксперт рассказал, как искусственный интеллект меняет речь студентов, зачем нужны вывески иностранных брендов на русском языке и почему феминитивы унижают достоинство женщин.
В педагогическом университете Дмитрий Анатольевич преподает около 30 лет, а ходит по коридорам вуза и того больше – с 1989 года.
– Это моя альма-матер: я здесь вырос, был студентом, – рассказывает филолог. – Когда я учился, факультет был очень живой: была жива Татьяна Михайловна Макарова, был театр «Зеленая лампа», литературные вечера.
Если бы я уехал в другой город, там, возможно, был бы дискомфорт, связанный с привыканием. У меня этого не было.
Поступив в заочную аспирантуру, Дмитрий параллельно стал работать в Иншинской школе – там он будет учить ребят семь лет. Чуть позже его взяли преподавать и в ТГПУ на четверть ставки.
– Я преподавал старославянский, историю языка. А докторскую защитил, не обучаясь в докторантуре.
Что касается профессии, то мне повезло: я начал преподавать с самых трудных предметов. И, скажу честно, было нелегко. Хотя работа – это постоянный труд: сначала прикладываешь много усилий, а потом становится привычно. Труд превращается в систематический. Но иногда он может быть даже изнуряющим.
«Жертвы ЕГЭ» или искренние ученики?
Принято считать, что зумеры – «жертвы ЕГЭ» – одно из самых глупых поколений за всю историю человечества. Приверженцы этой теории с искренней тоской вспоминают про советское образование и лелеют статус некогда самой читающей нации.
Дмитрий Анатольевич почти треть века посвятил педагогической работе – за это время сменилось сразу два поколения учеников. Мы узнали, как, по его мнению, изменились студенты: правда ли все настолько плохо?
– Тогда школьники – я ушел из школы в 2000 году – были чуть-чуть другие,– вспоминает преподаватель. – Дети были организованнее, не было гаджетов, искусственного интеллекта и генерирования текста – все сочинения и изложения ребята писали сами. Плохо или хорошо – но сами.
Плюс общая культурная атмосфера в стране была еще если не советской, то постсоветской – а это все-таки ориентация на слово, на книгу. У нас же действительно когда-то была читающая страна. Мы с ребятами-одиннадцатиклассниками вполне реально читали Платонова. Были уроки, посвященные языку «Котлована». Сейчас это практически немыслимо. В наши дни чтение вообще заменено аудиокнигами – теперь читающих единицы, а было – большинство.
Что касается студентов, это были люди профессионально ориентированные. И дело не в том, что не существовало ЕГЭ. Люди осознанно выбирали профессию – документы подавали в один вуз, а не рассылали копии в десять. Большинство людей, которые приходили на эту специальность, были внутренне мотивированы. Поэтому студенты считались людьми взрослыми. Я не могу представить во время, когда я начинал работать, родительских собраний, как сейчас с первокурсниками.
Теперь школьники и студенты очень сильно изменились. Во-первых, исчезла профессиональная ориентированность – многие студенты оказываются здесь случайно. Хорошо, если они уходят после первого или второго года. Но некоторые решают досидеть, потому что они уже куда-то поступили. Это, конечно, плохо.
Но сказать, что студенты изменились только в худшую сторону, я не могу.
Студенты стали свободнее: они смелее выражают свое мнение, вступают в дискуссии, могут высказать свое несогласие. Мне это нравится. Конечно, если это не просто бравада и демонстрация нигилизма, а реальный взгляд на проблему.
Студенты стали гораздо мобильнее. Цифровой мир, который нас окружает, – это же не только беда. Он открывает нам возможность практически безграничной и открытой информации. Теперь мы можем найти все, что угодно, в том объеме, в котором нужно.
Помню, когда мы изучали античную литературу, чтобы прочитать, допустим, Софокла, Эсхила или Еврипида, нужно было становиться в очередь. Книжки были две – здесь, в читальном зале и в областной библиотеке. Теперь Еврипида можно найти в интернете в нескольких переводах.
Как подловить нейросеть на тесте Тьюринга
Говоря о современных технологиях, нельзя не упомянуть искусственный интеллект – предмет всеобщего внимания последние лет шесть. С появлением «Алисы» и ее «старших братьев» неолуддиты схватились за головы: конец образованию – теперь за детей думает компьютер! А ведь учители и преподаватели вузов и впрямь все чаще жалуются на сгенерированные сочинения.
Дмитрий Романов относится к нейросетям лояльнее. Более того, профессор даже допускает помощь ИИ в написании научных работ. Правда, как с любым инструментом, обращаться с нейросетью нужно грамотно.
– Я не воспринимаю негативно искусственный интеллект, – признается Дмитрий Анатольевич.
– Ради бога: если тебе нужен какой-то элементарный текст объявления, – пожалуйста, генерируй.
В основном я оформляю свои мысли в научном стиле, который в наименьшей степени эмоционален. По конструкциям и лексическому составу он стремится к международным системам универсальности. Поэтому для научного текста ИИ более приемлем.
Я считаю, что ИИ можно использовать для вводных частей – например, обзоров. При знании ключевых авторов и их идей ИИ поможет компактно составить обзор.
Конечно, текст, составленный нейросетью, обязательно нужно самостоятельно перечитывать, проверять и обрабатывать. Поэтому мне проще написать текст самому, чем сочинять промт и потом возиться с текстом, чтобы вдохнуть в него жизнь.
Если попросить «Алису» написать диплом полностью, то тест Тьюринга она не пройдет: опытный глаз сразу отличит сочинения машины от человеческих.
Во-первых, ИИ всегда создает текст по промту. Чем подробнее промт – тем развернутее результат. Но даже в этом случае заметен «почерк» – точнее его отсутствие – нейросети: она перескакивает с мысли на мысль, четко следует заданной структуре и может из раза в раз повторять одну и ту же идею разными словами.
К тому же нейросеть плохо делит текст на абзацы – для нее этот процесс осуществляется в соответствии с заданием, а не логикой мысли.
– Вот только вчера читал такую студенческую статью, которая была посвящена молодому Толстому, – говорит Дмитрий Анатольевич. – Была такая прекрасная исследовательница – Елизавета Николаевна Купреянова. На протяжении текста она упоминалась три раза. Живому человеку достаточно упомянуть ее один раз в начале и перечислить положения ее работ. А ИИ «размажет» упоминания на весь текст и привяжет их к каждой новой, конкретной мысли.
Во-вторых, ИИ слишком грамотный. Нейросеть нацелена на максимально грамотное языковое выражение – ее тексты выходят гладкими, обезличенными, «выровненными по линеечке».
«Плотские» авторы пишут иначе: в их речи есть как сильные, так и слабые стороны, формирующие уникальный стиль.
Влияние искусственного интеллекта прослеживается не только в письменных работах – студенты сами не замечают, как начинают говорить формулировками цифровых алгоритмов. При этом даже не обязательно читать с листа или гаджета.
– Вот тебе уже речевая зависимость, – подчеркивает Дмитрий. – На занятиях речь стала гораздо менее эмоциональной, механистической. Мне это слушать неприятно. Не потому, что ответ неверный, а потому, что текст неживой, излишне правильный, без «изюминок».
Про закон о защите языка
С 1 марта этого года в России все вывески и баннеры должны быть на русском – такой закон подписал Президент Владимир Путин. Нововведения тут же запустили волну обсуждений: эксперты сетовали на размытые формулировки, бизнес-сообщество – на дополнительные расходы, а общественность просто осталась в недоумении.
Так ли нужны России подобные меры? Неужели язык, веками подпитывавшийся заимствованиями, «ущемится» от вывесок на иностранном языке?
– Если бы вы задали мне этот вопрос 10 лет назад, то я бы сказал, что такие меры не нужны, – признается Дмитрий Романов. – Но я изменял точку зрения. Если речь не регламентировать законодательно, кризисные явления в языке будут усиливаться. Поступательная направленная языковая политика дает плоды, особенно в нашей стране. Может, это наш менталитет. Я считаю, что уважение к языку должно появляться и в использовании кириллической графики.
Осенью я был в Боснии и Герцеговине. Мы переезжали из одного места в другое на автобусе. Очень заметно культурное сворачивание кириллицы, а вместе с ней и культуры боснийских сербов. Очень горько становится, что они в силу разных причин – даже утилитарщины – от кириллицы отказываются.
То же может произойти и у нас – молодежь очень любит все иностранное. Я сторонник твердой языковой политики. Поэтому и согласился войти в Правительственную комиссию по русскому языку. Я не люблю статусы – они далеко не главное. Вошел только потому, что считал, что могу чем-то помочь. Хотя бы поднятием руки во время голосования.
Ведь в других станах тоже жесткая языковая политика. Например, во Франции – там вы не увидите вывесок, кроме как на французском. И это появилось гораздо раньше, чем у нас.
Говорят: «В заимствованиях никакой угрозы нет – язык сам очистится». Это так.
Но головы не очистятся.
Им нужно помогать. Мне не хотелось бы, чтобы вместе с кириллицей наш язык, наша нация исчезли.
«Мой пол – не мой “потолок”»
Все чаще в медиапространстве появляются психологини, авторки и режиссерки. С популяризацией борьбы за гендерное равенство в России и феминистского движения блогеры и лидеры общественного мнения все чаще используют феминитивы. Правда, в восторге от новых веяний далеко не все.
– Наша традиционная культура в отношении женщин амбивалентна, — продолжает Дмитрий Анатольевич. – В пословицах и поговорках нередко прослеживается ирония, но, с грамматической точки зрения, в нашем языке немало проявлений уважения к женщинам.
Возьмем, к примеру, собирательные числительные. Так, выражение «семеро козлят» трактует живых существ как единое целое: у персонажей нет имен и индивидуальных характеров. Собирательные числительные обезличивают. Они сочетаются в русском языке с существительными мужского рода, но никогда – с существительными женского. Можно сказать «трое учеников», но не «трое учениц»: язык этому противится. Или другой пример: «пятеро мужчин», но «пять женщин».
Получается, в языке изначально заложена определенная тенденция к проявлению уважения к женщинам, к их персонификации, к их уникальности.
Что касается феминитивов, мне они не нравятся. Слово «академик» обозначает не мужскую профессию, а статус высокой научной значимости, который традиционно ассоциировался с мужчинами. Не более того. Если женщина достигает высокого уровня (в науке, политике, социальной или профессиональной деятельности), это лишь подчеркивает ее заслуги. Я бы не хотел, чтобы уважаемая мною Наталья Петровна Бехтерева именовалась «академичкой». Она именно академик. Так что я не сторонник того, чтобы феминитивы закреплялись в языке на официальном уровне. Мужской род слова в языке примитивно отождествлять с мужским гендером.